Сайт общественно-политической газеты Добровского района Липецкой области

ЛЮБОВЬ МОЯ — КРИВЕЦ

КАК ПАХНЕТ СЧАСТЬЕ

Моя милая малая родина, я люблю тебя в любое время года и в любом возрасте.

Вот бегу я по меже. „Стёжка“ (у нас она называлась) от самого двора до конца огорода. И нет ей ни конца, ни края, потому что мне только — пять. Мама идёт за мною, приотстав.

В конце огорода грядки, там мы сейчас сорвём огурцы, а ещё выдернем молодую морковку — и это для меня главное. За огородом луг, это наш луг, до самой канавы. Но туда мы не пойдём: надо возвращаться. Межа нескошена, трава с обеих сторон колотит меня по ногам, бокам. Руки с морковкой я подняла вверх, бегу, запуталась в траве и упала. Реву.

Мама говорит: „Вставай, вставай! Идём!“. Реву громче, а она всё равно уходит через калитку во двор.

Вот тут я наконец справилась с травой, встала, подобрала упавшую морковь и подумала: „А ведь и правда: ничего страшного. И чего я орала?“.

Над головой — пронзительное голубое небо. Бегу к калитке, а солнце смеётся мне вслед.

Эти ежедневные походы, а затем и пробежки до грядок и обратно помню: они проходят красной нитью через всё детство.

Кривецкие ароматы лета кружили мне голову всегда, всю жизнь. За огородом и канавой начинались так называемые „хвощи“. Это низменное — километра два на два — место, сплошь усеянное кочками. Мы любили там скакать: с кочки на кочку — поскользнешься,  попадёшь ногой в чавкающую траву. Запах хвощей — это запах сырой зелени, тины и торфа. Бабушка говорила, что в её детстве здесь была роща, а кочки — это заросшие травой и мхом пеньки. Деревья свели по какой-то надобности, но земля эта почему-то пришла в негодность.

А в бабушкино детство на опушке этой рощи, на большой поляне, по большим праздникам раскидывала свои палатки ярмарка. Товаров было видимо-невидимо: продукты, фрукты, ремесленные изделия. А для детей, представьте себе,  карусели.

Я слушала бабушку, что называется, во все уши и жалела о том, что в свои восемь каруселей не видала и в помине. Ну… вот: так вышло.

Зато самой главно й составляющей нашего детства была речка: наш любимый, драгоценный, хрустальный Воронеж. Каждый, что называется,  Божий день скачем по кочкам до конца хвощей, там пересекаем сельскую улицу и в конце уже этих огородов — небольшой пригорок и песчаный берег.

Несёмся вдоль огородов, на бегу снимая одежду, обувь, бросаем на песок и с разбегу кидаемся в объятья потока. Победителем считался тот, кто первым сиганёт в воду. А дальше… всё по Некрасову.

Тут ароматы сырого песка, речной тины, рыбы. Доносится дымок пастушьего костра, запах парного молока. Рядом с нашей купальней водопой для коров и место обеденного отдыха, куда хозяйки приходили их доить.

Так пахло наше  детство, а точнее — счастье.

СХРОН ПОД ЛЫСОЙ ГОРОЙ

На лугу за первую треть лета вырастала высоченная трава — не по пояс, а раза в три больше моего роста. Уходила я туда собирать букет, в нём ромашки, колокольчики, кукушкины слёзы, гвоздичка полевая. Иногда ложилась в траву и смотрела в небо. В то лето я придумала собирать облака. В моей коллекции были слоны и слоники, дворцы и фонтаны, медведи и ослики. А в траве звенели кузнечики. Иногда доносились птичьи голоса.

Я лежала, затаив дыхание, смотрела, как надо мной качается разнотравье, и ощущала себя, будто в люльке. И однажды поняла, что небо, облака, кузнечики, трава, ветла на канаве в конце нашего луга, кочки, запахи и я — мы одно целое, что я часть огромного мира. С тех пор я начала прислушиваться к себе и изучать свой внутренний мир. Но и внешний не переставал меня удивлять.

Однажды на восходе солнца, любуясь дрожащими бриллиантами росы на лугу, увидела, как мой сосед, он же и родственник, в походном снаряжении и с лопатой отправился через хвощи в сторону реки.

На вопрос: „Далеко ли в такую рань?“ — последовал ответ: „Клад копать“.

„Где?“ — удивляюсь я.  „На Лысой горе“.

„Что за шуточки“, — подумала. Поинтересовалась у бабушки, знает ли она про так называемый клад. А она отвечает, что всё село знает.

„Во дела, — думаю. — А я и не знала“. Хотя клад искать никоим образом не собиралась, потому как не очень-то и поверила. Хотя дядя Семён — человек вроде бы серьёзный, пусть и романтичный. Но это же не порок. Стала уточнять.

История вообще-то вырисовывалась сказочная и не одна.

В прошлом река судоходна была  даже и в наших краях. Небольшие судёнышки периодически курсировали вниз по Воронежу до одноимённого города, а может, и дальше, у кого какая надобность, и обратно. Поговаривали, что появлялись здесь и разбойники: переждать, пересидеть, спрятаться. Народ-то в Кривце бойкий, пронырливый и любопытный. Смельчаки налаживали контакты: интересно же! — прислушивались, присматривались, а вернее, подслушивали да подглядывали. Вот и подглядели за такой одной немногочисленной „экспедицией“, как они „схрон“ под Лысой горой, что в прибрежном лесу на излучине Воронежа, соорудили.

Запомнили местные смельчаки место, проверили — точно. Но разорять тайник  никто не смел. Боялись. Понимали, что, обнаружив пропажу, разбойники круто разделаются с местными. Тайну передали, так сказать, по наследству. Наследники с поиском клада не торопились. Да и октябрьские события 1917 года всех отвлекли.

Вернулись к этой теме во времена НЭПа.

Известно, что всё тайное когда-нибудь становится явным. Конечно, об этом не трубили на всех перекрёстках, но слухи потихоньку по селу поползли, и, естественно, искателей приключений, лёгкой наживы нашлось немало.

Копали и в 30-е годы, и в 40-е, и в 50-е. Кто-то говорил, что уже нашли, кто-то — нет, а большинство сходилось во мнении, что всё это выдумки, и посмеивалось над теми, кто ещё ходил туда, как мой родственник, дядя Семён, в то летнее утро.

Я выслушала бабушку, немного помечтала, ну так, просто, хоть посмотреть: какой же он, этот клад?

Кто бы мог подумать, что через пятнадцать  лет на своей слегка дрожащей ладони я буду держать благоговейно старинную золотую монету царской чеканки достоинством в пять рублей.

Монету из того самого клада, в который мы с бабушкой решили не верить: что  голову-то забивать.

И вот она — точно золотая.

Оно, золото, просматривалось сквозь темноту времён, светило красноватым, словно тайным отблеском огня. Монета в диаметре чуть больше современной „пятёрки“. Я разглядывала её со всех сторон, замирала и мысленно повторяла: „Да…а…а, он всё-таки был — клад! Ну вот, на, смотри. Мечтала?“.

Так я приобщилась к событию исторической важности, к легенде нашего села.

Вы спросите: „Откуда это? Уж не ошиблась ли ты?“.

Отвечу: „Нет, не ошиблась. Потому что она — от копателя!“.

А копателем оказался отец моего будущего мужа, с которым мы летом 1983 года поженились. А отец его по такому случаю подарил сыну монету на кольца. Так он задумал. Виктор и сам не знал о существовании таких сокровищ. Семья была многодетная и очень бедная.

Отца, когда он был ещё пацаном, позвали в помощники два солидных сельских мужика, предварительно застращав и пригрозив неминуемой страшной расправой, если он хоть что-то кому-то когда-то пикнет.

Клад нашли, пацану за молчание выдали три монеты. И отец молчал, как рыба, полвека. Уж и мужиков тех давно не было в живых, а он молчал.

Как выяснилось позже, одну из монет под большим секретом он продал зажиточной родственнице в соседнем селе, другую вот подарил сыну, а третья оставалась, стало быть, у него.

Мы не смели ничего спрашивать у отца про тот клад: он категорически отказывался говорить на эту тему.

Мы даже не знаем, где был найден тайник. Потому что, кроме этой легенды, ходила ещё одна версия о кладе, который якобы зарыт в родовом склепе господ Жемчужниковых, имевших в Кривце земли и поместье.

Не хотелось бы здесь упоминать, но история обязывает. Отец умер в начале 90-х, умер не естественной смертью, а его замучили в собственном доме. Один из мучителей, кстати, отцов дальний родственник, в то же утро сбежал, говорят, на Украину, другого задержали и наказали.

Вот только сейчас, вспоминая трагические события тех дней, я догадалась об истинной цели их налёта — монета!

Эта тема у нас была настолько закрыта, что никому тогда и в голову не пришла. Да и судьба третьей монеты нам неизвестна: осталась ли она у отца или он её куда-то определил.

Так жестоко расправиться со стариком, участником Великой Отечественной войны, кавалером ордена Славы, а ещё имевшим медаль за взятие Кёнигсберга и другие, — подло, отвратительно.

Отец был бойким, шустрым, позитивным человеком. Он никому не доставлял никаких неудобств. У него не было ни врагов, ни недругов. По старости он стал немного хвастлив, может, это его и сгубило.

Да! Старые клады заряжены недоброй энергией.

Наши обручальные кольца получились добротные, широкие, с надписями с внутренней стороны: на одном — Виктор, на другом — Катя.

ВЕЛИКИЙ ПОХОД

Но вернёмся в лето, где мне четырнадцать.

Мы, четыре подружки-одноклассницы, уже прочли книгу „Три мушкетёра“ Дюма, наполнились благородными идеями и готовы были совершать подвиги. Для начала мы создали союз девчонок-фантазёрок (СДФ), вообразив себя мушкетёрами. Я, к примеру, являлась Атосом.

В просторной и прохладной бане мы устроили штаб. Там же располагались библиотека из принесённых нами книг, зал для отдыха с диваном и стульями, стол для ведения дневника добрых дел. Добрыми делами считались помощь друг другу в обработке огородов, чтение книг, тайная помощь соседям, опека над малышами (соседскими тоже).

Но была у нас ещё заветная мечта. Она зародилась ещё с прошлого года, когда нашим классом руководил Фёдор Петрович Исковских, по кличке ФД (ничего, кстати, плохого, наоборот — уважительно, он про это знал). Кличка ассоциировалась с фотоаппаратом ФЭД, по тем временам самым лучшим. Кличку, правда, придумали не мы, но пользовались ею с удовольствием. Она подчёркивала его цепкий ум и взгляд: всё примечать, запоминать, анализировать.

Преподавал он блестяще историю, и мы всё влюбились в этот предмет.

Так вот однажды ФД рассказал нам, как с одним из выпускных классов они совершили „поход“ на вёсельных лодках вверх по реке Воронеж (до слияния Польного Воронежа с Лесным).

Эта идея запала в наши сердца, и мы уже осенью спланировали поход по тому же маршруту пешком и стали готовиться.

Надо накопить денег, откладывая из тех, которые родители давали на обеды. Вклады, в общем-то, измерялись копейками.

К счастью, у меня в тот год образовался щедрый источник „материальных благ“, теперь бы сказали, „спонсор“. Это мой отчим. В то время он работал водителем на автобусе по маршруту Липецк — Кривец. В конце каждого месяца он садился вечером за стол, вываливал на него содержимое дорожно-рабочей сумки и производил какие-то сложные расчёты. Заканчивалась эта бухгалтерия всегда одним и тем же. Он говорил мне: „Иди сюда“. Я подходила, и он протягивал мне горсть монет со словами: „На, держи!“.

Я с готовностью подставляла карман и всегда отвечала одно и то же: „Ой, спасибо!“.

В общем, к лету мы скопили пятнадцать рублей: в конце 60-х это были нормальные деньги.

В конце июня в наши планы я посвятила маму. Надо сказать, что родители не были занудами,  категоричного „нет“ не говорили: размышляли,  взвешивали, в конце концов, соглашались. Даже помогали советами, ну и в сборах тоже.

Мама, узнав о том, сколько мы накопили, сказала: „Идите-ка в лес по ягоды. Наберите ведро земляники и продайте. Вот вам и ещё деньги“.

„А кому продадим-то?“ — спрашивала я тоскливо. „Да мне, глупая“, — отвечала весело мама. Так мы и сделали.

Накануне похода накупили всякой всячины: и рыбные консервы, и тушёнку, и супы в брикетах, кисель как лакомство, кажется, ещё и пряники. Из дома кое-что родители дали.

В поход мы уходили на два дня, с ночёвкой, поэтому ещё взяли несколько одеял. Отряд наш состоял из шести человек: пять девочек и мальчик.  Ещё один пацан то ли опоздал, то ли улицу нашу не нашёл (он жил в другом конце села). Короче, мы его не дождались.

Вышли на рассвете, гордые такие. Пошли по берегу вверх. Цель: дойти до слияния Лесного и Польного Воронежа.

Начинался июль, погода стояла великолепная, настроение тоже.

К полудню по берегам реки стали встречаться купальщики.

Сколько же шуток и прибауток вытерпел наш Володька в свой адрес. Ну, мы, конечно, тоже не молчали.

За полдень набрели на какое-то вроде бы заболоченное место: ни пройти ни проехать.

Сделали привал, пришлось обследовать местность. Наш путь преградил солидный, как мы подумали, ручей. Пришлось подняться вверх по ручью, перейти его, а потом вернуться к реке.

Дальнейший путь оказался тяжёлым, потому как устали. И когда перед нашим взором вдруг раскинулся огромный Воронеж, не сразу даже сообразили, что это и есть цель нашего похода.

Соединение двух рек впечатляло. Да что там — соединение. Рождение нашей любимицы — реки Воронеж. Сделали большой привал. Сначала любовались, потом купались, загорали.

Берега тут пологие, покрытые изумрудной травой. Здесь раскинулись палатки с отдыхающими.

После короткого совещания решили уйти вверх по Лесному Воронежу. В лесу мы сможем сделать себе шалаш для ночлега.

Берега заросли так, что не продраться сквозь валежник. Шли прямо посередине реки: вода чуть выше колен.

Деревья над головой с двух сторон почти соединяли кроны. Ни дать ни взять: сказочный лес, таинственное место. Чувствовали себя первопроходцами.

Берега по всей протяжённости реки высокие. Наконец-то нашли удобный спуск (или подъём?), где и решили остановиться. Было около семи часов вечера.

Соорудили костёр, сварили суп, испекли картошку, заварили чай. Тут уже были и пряники, и песни, и рыбалка (одеялом). Рыба — вообще непуганая. Но ничего мы, конечно, не поймали, только лишились одного одеяла на ночь. Потом соорудили шалаш  и навес для Вовки.

И вот они, полчища комаров! Ну, ничего! Все храбрились, и ночь худо-бедно пережили.

А утром услышали мычание коров, пение петухов.

Оказывается, мы немного не дошли до лесного посёлка. Жалеть об этом никто не стал: в сарае с сеном мы и дома можем ночевать. Вы попробуйте провести целую ночь в лесу в шалаше с двумя одеялами на пять человек (Володька спал на голых сосновых лапах). Да и мы на них же, только покрытых двумя одеялами. С утра решили хорошенько подкрепиться, потом укладывались основательно. Написали оптимистическую записку, закупорили в бутылку и пустили по реке.

По течению Лесного Воронежа идти стало легко. Как жаль, что в те времена не было нынешних фотоаппаратов. Но я думаю, что у каждого из нас в памяти остались и неизгладимые впечатления, и живописные картины.

Мы возвращались домой гордые, с чувством исполненного долга перед самими собой. Обратная дорога оказалась почему-то намного легче. И ручей большой теперь преодолели со знанием дела.

ЯБЛОНЬКА

Дома взахлёб рассказывала о нашем путешествии (гораздо подробнее, чем пишу). Самым благодарным слушателем была бабушка. Услышав о большом ручье на нашем пути, она сказала: „Да не ручей это, а речка маленькая, Яблонька называется. Она как раз на границе между нашими землями и тамбовскими. Про неё сказ есть: как она появилась“.

И поведала мне бабушка новую легенду.

Тамбовские земли в какие-то уж совсем стародавние времена относились к одному из московских мужских монастырей. На этих землях часто можно было видеть монахов-трудников, выращивающих урожай. Однажды один из них работал на окраине тех земель,  на границе с нашими. Устал он очень, солнце палило нещадно, и вода уже давно закончилась, а поле огромно. Обессилев совсем, он вознёс руки к небу и взмолился Отцу Небесному смиловаться над ним и послать дождя и прохлады.

После чего сам же пошёл к яблоне, росшей посреди поля, спрятался под её сенью и заснул. И так хорошо ему было во сне, даже прохладно. А пробудился он от журчания воды. Огляделся и увидел, как из-под дерева родник пробился и поток всё усиливается. Снова взмолился монах, обращаясь к Богу теперь с благодарностями.

Напился монах воды родниковой, почувствовал силы свежие и решил помочь роднику: прокопал русло для него и направил под уклон в сторону где-то там вдалеке текущей реки. За несколько недель ручей стал большим, полноводным и впоследствии получил название речки по имени Яблонька.

Как жаль, что мы не знали об этой речке, родившейся из легенды.

Сегодня мне интересно: жива ли она в нашем изменившемся мире?

А легенда пока жива. И тот, кто прочтёт этот рассказ, тоже знать будет.

ТЫ В СЕРДЦЕ МОЁМ…

Милая, милая моя родина. Нет для меня места красивее и роднее. И реки нашей краше.

Видали вы когда-нибудь Воронеж в разливе? Ну, конечно же, да, о чём это я.

А вот катались в пятнадцать лет в разгар весеннего паводка на лодке?  Когда на вёслах симпатичный паренёк ловко ведёт наше судёнышко между одиночных льдин! Яростно орудует вёслами, стоя в лодке, преодолевая быстрое течение. Моё сердце замирает от страха, восторга и восхищения: какой же он смелый — этот парень!

Воронеж ревёт, бурлит, показывая своё истинное лицо. Он как проснувшийся зверь, таким я его ещё не знала.  А Лёшка, моя первая любовь, с невозмутимым видом продолжает демонстрировать свою сноровку и умение управлять лодкой. Весенний ветер пронизывает до костей. Мы уже просто продрогли. Наконец причалили к берегу и ещё некоторое время стояли, любуясь невероятной силой воды и таким же невероятным пейзажем.

А Лёшка был смелым до конца: он обнял меня, прижал, чтобы согреть да и самому согреться, потом осторожно поцеловал.

„Девять“, — подумала я, замирая. Это был девятый поцелуй за семь месяцев нашей дружбы. Сразу стало теплей! И побежали мы по домам, чтобы выпить горячего чая и окончательно согреться. Помню, я даже не заболела — энергия первой любви подогревала изнутри как костёр.

Хотя, стоп, стоп, стоп! Лёша, прости! Наша с тобой любовь не первая, а вторая. Первая — это Кривец, а потом уж все остальные. Любовь моя — Кривец, Кривец — это песня, это счастье, это молодость, это история, это — жизнь! Я люблю тебя, Кривец!

Екатерина РЫЖКОВА.

horoscop 2009 free online movies horoscop 2010 | horoscop saptamanal | horoscop zilic | horoscop |

Get Adobe Flash player
Актуально

ЗА ПУШНИНОЙ

Читать далее ->

Архив новостей
Октябрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Сен    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  

Реклама

Мы в соцсетях

Вконтакте