Почти сказка

Каждый вечер при дворе — это череда помпезности, идеальности, фальши: сударыни в безбожно пышных платьях с избытком бантиков и рюш, их раздражительное хихиканье и некрасивый смех. Мужчины возле них — во фраках по последней моде и париках, похожи на заносчивых пуделей. А у них за спинами огромный дворцовый зал, начищенный до блеска и сверкающий собственной […]

Каждый вечер при дворе — это череда помпезности, идеальности, фальши: сударыни в безбожно пышных платьях с избытком бантиков и рюш, их раздражительное хихиканье и некрасивый смех. Мужчины возле них — во фраках по последней моде и париках, похожи на заносчивых пуделей. А у них за спинами огромный дворцовый зал, начищенный до блеска и сверкающий собственной вычурностью… Приём у императрицы дело нечастое и очень почётное, такое почётное, что аристократы, пришедшие сюда, едва ли не раздуваются от гордости, смотря друг на друга с высока. Но это так привычно, что уже не привлекает абсолютно никакого внимания. Таков мир аристократии! И только сама она щурится, скрывая своё недовольство, ей претит здесь всё: это общество, этот бал и вся эта атмосфера идеальности. Венценосная особа исподтишка смотрит на всё с презрением, насмешкой и усталостью, а на лице улыбка яркая-яркая, почти кукольная, и от настоящей её никто не отличит, разве что её обладательница. Императрица устала лицезреть весь этот фарс: этих дамочек в пышных юбках и кавалеров в напудренных париках. Она и сама не замечает, как постепенно всё теряет чёткость, смазывается и становится похожим на разноцветные движущиеся отблески; нет, ей не стало плохо, просто она перестала всматриваться в этот пёстрый балаган: ей надоело. А на неё смотрят: кто с интересом, кто с завистью, кто с презрением. А ведь позади — прибегут все, даже те, кто терпеть её не может. Они будут приторно улыбаться, целовать её руки и выполнять самый постыдный приказ без угрызений совести. Такова цена власти! Императрица смотрит на это с усмешкой и, быть может, толикой жалости, но, право, никому об этом не скажет… Она чинно спускается с многочисленных ступеней, высокомерно смотрит на других, прячет усталость и между тем совсем не замечает взгляд пары глаз, наблюдающих за ней.

***

Розы… Что может быть чарующей этих обольстительных, ярких цветов? Розы — это королевы, розы — это признак власти, признак величия их обладателя. В саду для прогулок при дворце их много, десятки или сотни разных сортов: от французского Концерто и Вирджинии до Дорнрешенов. Зрелище это воистину поразительно-великолепное. Но у императрицы есть другой сад, тайный, тот, о котором знать не позволено никому, кроме совсем близкого круга. И розы там воистину королевские: жёлтые, кремовые, ярко-красные или белые — сотни, выбирай любые. Это Розы достойны королевских особ. Но даже среди них она чувствует усталость, обречённость и горечь от собственных мыслей и воспоминаний. Даже сидя тут, под сводами беседки, делая неспешные глотки любимого чёрного чая, воспоминания и удушающая, подобная ошейнику власть не даёт ей покоя. Её брови нахмурены, взгляд потуплен и задумчив, и мысли об этом вечере назойливо, как непрошенные гости, крутятся в голове.

— Вот вы выглядите великолепно! — всматриваясь в лицо императрицы, приторно-сладким голосом говорит князь. Вокруг них дворцовый зал, прислуга и тысячи гостей и, кажется, всем весело: все танцуют, веселятся, пьют вино и шампанское, и она стоит тут, оказывая очередные почести, приехавшим гостям.

— Ну, иначе и быть не должно, она же — её величество… — говорит княгиня.

— Абсолютно с вами согласен, — второй князь утвердительно кивает. А она только улыбается, уже сожалея, что пожелала ввязаться в эту беседу…

— Какой цвет предпочитает её величество? — звонким голосом, похожим на колокольчик, спрашивает княгиня, окидывая императрицу завистливым взглядом. Та морщится и от этого взгляда, и от голоса, но увидеть этого не позволяет, делает вид, что смотрит в другую сторону, а сама проклинает весь этот фарс.

— Красный, — наугад произносит она, искривляя губы в новой поддельной улыбке, отвечать правду совсем не хочется. Не хочется говорить даже кусочка правды о своих предпочтениях.

— О, стало быть, в следующем сезоне будет моден именно он? Как интересно… — княгиня широко улыбается, едва не взвизгивает, непонятно от чего: то ли от восторга, что может опередить нынешних модниц, то ли просто изображает радость… трудно понять.

— Возможно, — уклончиво отвечает её величество и отпивает вино из бокала, искоса посматривает на фигуры двух молодых князей, с которыми сейчас вела разговор. Они говорили о чём-то несущественном и сейчас заинтересованно взглянули на императрицу и их темноволосую спутницу.

— Красный, неужели нынче в моде будет красный? Вы любите его? — темноволосый князь смотрит на них с видом, будто он заинтересован, а после продолжает:

— Красный — это цвет смелости, бесстрашия, страсти, любви… кому, как ни её высочеству он подходит больше всего? — льстиво говорит он.

— Да? Отчего-то я никогда не любил красный, — задумчиво говорит другой князь, русоволосый, с ухоженными усами. — Может, оттого, что никогда никого не любил? Хотя это глупо…

— Мой друг, неужто вы никогда не любили? — в голосе второго князя явными нотками слышится скептицизм. — Не верю! В вашем возрасте, должно быть, хоть раз?

— Даже не влюблялись? — императрица насмешливо смотрела на этих двоих, раз за разом поднося к губам бокал с вином и осторожно слушая их разговор, князь осмотрел её ещё раз и только покачал головой:

— Нет, ваше высочество…

— Отчего так?

— ваше Высочество, мне не повезло встретить ту женщину, которая могла бы заставить меня полыхнуть этим чувством, — почти кокетливо произнёс он и пристально смотрит в глаза императрице, его глаза серые, беловатые для неё совсем не красивые.

— Мне нужна простая девушка, а вокруг одни только напыщенные, напудренные барышни, — с каким-то придыхание продолжает он. Императрица отвечает насмешливо, с некой философией и реализмом:

— Все кричат „хочу простую“, но никто не выбирает ромашку среди роз…

Собеседник впал в ступор, с удивлением взглянул на её высочество, а после по его спине пошёл холодок:

— Я… вы правы, ваше величество… — он растерянно посмотрел на её напудренное лицо и начал глотать воздух, как рыба на суше, на сей раз ему нечего возразить.

Она улыбается, и непонятно, чего в этой улыбке больше: насмешки или тихой грусти. Аристократы — народ, знающий страсть и искушение, но не любовь. Они власть, а власть даже думать не должна о таких глупостях, как чувства. Удобство, выгода, высокое положение превыше всего. Ей досадно и неприятно думать об этом и понимать это, но такого их общество, ценой власти и „прекрасной“ жизни являются вечная фальшь и лесть…отказ от любви.

Сад императрицы. Вечер

Сад императрицы — это седьмое чудо света. Самые прекрасные сорта роз, пионов, нарциссов и прочих цветов собраны здесь, под вечерним небом прекрасного дворца. В беседке, подле небольшого пруда, сидела коронованная особа. Её фигурка, и без того тонкая и стройная, как молодая берёзка, была утянута корсетом и скрыта пурпурного цвета платьем. Здесь и сейчас она выглядела иначе, на её лице более не было фальши, только безмятежное спокойствие и нежность. Здесь эта женщина не была всемогущей, здесь она — молодая женщина, не обременённая званиями, заслугами и обязанностями, здесь она простой человек и от этого ей легче, это место для неё как глоток свежего воздуха. Ведь даже власть иногда, совсем не надолго, хочет перестать быть властью. Она читает книгу, где-то совсем близко слышится запах фиалок. Кто-то, словно тень крадётся между арок глициний, кустов шиповника и роз.

— Здравствуй, — женщина отвлекается на мимолётный шелест листвы и отвечает заинтересовано-спокойным взглядом красивых, но грустных глаз, — с чем пожаловал, сударь? Или же…соскучился? — она долго смотрит, усмехается не сводя глаз с человека, что стоит в тени листвы липы, встаёт и неспешным шагом, шелестя шёлком платья, идёт к нему. Знает прекрасно: он не посмеет сам, она же императрица даже здесь.

— Коли робеешь, так зачем пришёл? — хитро улыбается женщина, подходя вплотную.

— Доброго вечера вам, сударыня, — он отвечает едва заметной улыбкой на колкость её величества, целует протянутую ладонь и, наконец, выходит из тени, нежно обнимая её; она позволяет.

Здесь она не императрица, а он вовсе не князь. И никто не называет титулы друг друга, ведь это может ранить. Она императрица, он всего лишь малоизвестный князь. Словом, не чета её высочеству. Нет титулов — нет горечи, обиды и страданий. Женщина берёт его руку и ведёт к беседке, там, подле вазы с пышными розами, уже остывает чай. Императрица знала, что он придёт и ждала. Он улыбается и сжимает её  руку.

— Это так очевидно? — она поворачивается к нему и озадаченно смотрит:

— Что очевидно?

— Что я приду.

— Ах, это…я всего лишь предположила, мой сударь… — говорит она, и эти слова болезненно отзываются на княжеском самолюбии, знала, конечно, знала, что он придёт. Она — императрица, а императрицам не отказывают даже если те ничего не просят. Она не просила, но он пришёл… Они наконец садятся, и женщина сама разливает чай по фарфоровым чашкам.

— Как прошёл ваш день, сударыня? — он задаёт вопрос и внимательно смотрит на неё.

— Мой день был суетлив, скучен и совершенно не интересен. Придворные льстят, казна пустеет, а изменений меж тем никаких. Всё, как обычно, сударь. А ваш день как? Наслышана, что сегодня вы были на охоте, как прошло?

Он слушал её внимательно и если бы только мог, то он непременно бы рассмеялся от истинного смысла её слов. „Я наслышана“ — это значит „мне доложили“. Что ни скажи, а у неё повсюду были доверенные лица, и эти доверенные лица уже не раз устраивали за ним слежку. Нет, императрица не просила об этом, но волю её нужно выполнять даже, если она этого не просит, разве нет? Об их отношениях знали немногие, но и те, кто знал, старались всячески выслужиться перед ней посредствам этих отношений.

— Охота была удачной. Я подстрелил трёх селезней и четырёх уток, сегодня познакомился с одним замечательным офицером, был на обеде у Шаркова и его жены, но, право, недолго, а затем принялся за работу. Словом, скучно и однообразно, но вполне приемлемо.

— Рутина, мой милый друг, окунёт нас с головой в себя, — она садится ближе, накрывает его ладонь своей и кладёт голову ему на плечо и долго смотрит в даль на пурпурно-красное закатное небо, вдыхает благоухание цветов, висящее в воздухе, и расслабляется. Ей наконец не нужно думать об империи, власти, аристократии, законах. Подобные вечера для неё — глоток свежего воздуха, свободы от удушливых, но необходимых оков власти.

— Ты устал? — она наконец отбрасывает светское „вы“ и даёт свободу их общению. Наигранную и неправдоподобную, но свободу. На его лице появляется смятение, его улыбка, тусклая и натянутая, становится печальной. Он был не из тех, кто не осознавал своего положения, князь отчётливо понимал, что этот сад — всего лишь иллюзия, благосклонность императрицы, её улыбки и щебетание переменчивы, как погода в майский день, и оттого страдал больше всего. Он был марионеткой в её руках, и одну марионетку она могла поменять на другую, зная, что ей не посмеют отказать. Но будет ли она от этого счастливей? Нет… Её высочество может сколько угодно строить воздушные замки иллюзий образцового счастья, но всё будет лишь фальшью. Как досадно: имея всё, не иметь ничего.

— Немного, моя дорогая.

Она пристально смотрит на него и гадает, вернёт ли он её же маленькую шпильку, отпущенную ею минутой ранее, или же просто не пожелал отвечать на неё благосклонное „ты“ и предпочёл сохранять формальности. Она вздыхает и в сердцах надеется на второе. Проходит время, минута тянется за минутой в этом уютном молчании. Женщина украдкой смотрит на его лицо любопытным и изучающим взором, а затем задаёт вопрос, который застаёт его врасплох.

— Скажи, ты когда-нибудь любил прежде?

Его сердце начало быстрее биться от этого вопроса. Он правильный, честный, добрый и меланхоличный. И не умеет врать, хотя, наверное, стоило бы сделать именно это.

— Да, любил, — он говорит это с опаской, не зная реакции своей визави, и мысленно прикидывая, какую цену уплатит за свою честность. Но она молчит, не сводя с него внимательного взгляда проницательных глаз.

— И кем же она была? — её тон спокоен, с нотками едва уловимого разочарования, ей вспоминался сегодняшний вечер, она усмехается и думает, что лучше бы её возлюбленный никогда не любил прежде, как тот князь, чтобы именно она была той самой, единственной, но всё это фальшиво, наигранно и слишком сладко. Князь поджимает губы, меньше всего ему хочется отвечать, и он старается сказать, как можно меньше.

— Она была аристократкой, юной девушкой. Её звали Софьей, — он был очень честным, но никогда не скажет ей, что это имя им придумано, что на самом деле её звали Ириной, не посмеет сказать, что это была его первая настоящая любовь, и уж тем более не скажет, что она теперь погибла совсем юной, будучи казнённой отцом императрицы, как и вся её семья. — Это были добрые и нежные чувства, но она вышла замуж по воле родителей и уехала вместе с мужем, больше я о ней не слышал.

— Как печально и досадно. Было больно? Или больно даже сейчас? Он в сердцах сжимает кулаки, тёплой ладошки её величества в них уже нет. От мысли о том, с каким усердием императрица разрывает до конца не зажившие раны, становится дурно. Но, в конце концов, женщины не терпят соперниц и всячески пытаются узнать о них всё. Их эго не позволяет им молчать и думать о том, что кого-то любили также, или даже нежнее, сильнее и преданнее, чем их. Они хотят быть лучшими, хотят поставить себя на пьедестал чьего-то сердца, иначе их сжигает ревность, обида, чувство неполноценности и боль, равная боли предательства.

— Нет, сударыня. Уже не больно…у всех своя жизнь, мы, в конце концов, живём отнюдь не в сказке, здесь у всех свои причины, свои обстоятельства, которые вынуждают нас поступить так или иначе. Он вздыхает, запах цветов уже не кажется таким прекрасным, эта ночь медленно, но верно растеряла те крохи своего очарования, что имела. Эта женщина имела всё: красоту, ум, статус, но как и все другие женщины, умела потрепать нервы, вытравить душу, довести до отчаяния и затем сказать то самое „люблю“, которое в данной ситуации было уже совершенно не нужным.

— Думаешь, что люди не правильно поступила и ей нужно было остаться с тобой? — как бы в насмешку над эго терпением спрашивает она, делая вид, что поверила в его ложь (а поверила ли?), он молчит.

Чай допит и её величеству не хочется оставаться больше в беседке. Она нежно берёт его под локоть и ведёт вон из беседки с розами. Князь не сопротивляется, ему больно и горько вспоминать, хочется вырвать руку и убежать, подобно избитому псу, из проклятого тёмного сада, от этой женщины, которая намеренно била по самым болезненным местам, но упорно этого не замечала, убежать, чтобы зализывать раны. Ещё немного и он перестанет испытывать к ней какие-либо нежные чувства.

— Она была прекрасной юной девушкой, невинной, чистой, и я любил её, но мне не в чем её упрекнуть, любовь слишком переменчивое чувство, она не разлюбила меня…но, должно быть, хотела быть верной супругу, и я её понимаю.

Ложь плелась, как паутина, хотя и она была по больше части правдой: у неё действительно был жених, и она действительно бы вышла за него замуж, если бы была жива, но этого не случилось. Императрица улыбнулась, той уверенно-снисходительной улыбкой, которая была на её устах, когда она чувствовала себя победительницей. Слова слетели с её губ мгновенно, но то, сколь необдуманными они были, она поняла слишком поздно. Её слова ставили крест на ней самой.

— Если бы она действительно любила, вы могли бы сбежать.

Он остановился, для него эти слова стали последней каплей. Нет, он действительно любил императрицу, хотя за смерть возлюбленной он ненавидел всю императорскую семью, но её ненавидеть не смог. Как только он увидел эти тёмные глаза, тогда ещё совсем юной, но уже коронованной особы, он забыл обо всём. Князь, как и все был очарован её красотой, грацией, загадочностью. Таких, как он было много, она была молода, свежа, в её взгляде был азарт, ощущение власти и вседозволенности, она была огнём, которым хотелось владеть, но это было невозможно. С коронацией она стала спокойной, если не сказать равнодушной, от огня в глазах остались редкие искорки, теперь чин не позволял проявлять такую дерзость. Она стала уставшей женщиной с бременем власти на плечах. А он стал её молчаливой тенью, которая не должна была выходить в свет, репутация „благородной“ императрицы слишком дорого стоит, а ей всё ещё предстоит, возможно, выйти замуж. И тогда, увы, их встречи закончатся, и в этот сад она будет ходить одна. Он подумал об Ирине и злость всколыхнулась в нём! Эта женщина, что может знать эта женщина о любви? Ирина была нежной, доброй и отзывчивой, она не заслуживала смерти, но… в конце концов была убита. Нет, он любил её высочество, только вот вряд ли эта любовь была удачнее предыдущей: с Ириной они были равны по статусу, он имел право говорить с ней, как с равной, не опасаясь за свою жизнь. А с императрицей? Что его ждало с женщиной, для которой он был почти игрушкой? Они были разными по духу и по статусу, но он смел любить её горючей и болезненной любовью, которая никогда не приносила ему счастья, ибо разум всегда был на первом месте. Она бы никогда не сделала его счастливым. Не родила бы ему детей, не вышла бы замуж, ведь это не по статусу. Она коронованная особа. А он лишь жалкий мужчина, один из тех, кого она удостоила вниманием, называя усталость от бремени власти „любовью“. Для неё он был успокоительным, которое так нужно время от времени людям, имеющим власть. Он понимал и всё равно любил её, хотя и знал, что ему уготовано только одиночество, разочарование и боль. Он любил, эта любовь была сродни любви к чему-то недостижимому. Когда прикоснуться можно, но быть вместе нельзя, он усмехнулся. В этой усмешке было всё: боль, разочарование, обида, злость.

Внезапно злая мысль поселилась в его голове.

Хотя он знал заранее, к чему это приведёт, но… обидные слова о его возлюбленной подтолкнули его к этому. Он внезапно возжелал любой ценой вернуть венценосной особе её же колкость, которой она желала очернить имя его прошлой любви. Это желание было горючим и едким настолько, что разум отступил, ему захотелось наконец вырваться из оков и…причинить ей боль.

Он не отдавал себе отчёта в своей минутной злости и желании отомстить, ударить, как можно больнее.

— Вы меня любите? — он никогда не спрашивал её об этом, делая вид, что ему хватает этих встреч и её внимания, без этого вопроса, но он устал. Нет, князь никогда не был глупцом и знал, что будет дальше, знал но…терпеть уже не мог. Императрица, уже осознавшая свою ошибку, замолчала, досадно кусая губу, чуть поколебавшись, она всё же ответила, хотя уже знала, к чему это приведёт.

— Люблю.

Его усмешка стала ещё злее. Он взял её руку и опустился на одно колено.

— Тогда давайте убежим? Станьте моей супругой, дорогая, — он на мгновение умолк, чувствуя, как она в то же время похолодела и сделалась белой, словно первый снег, рука сделалась слабой и безвольной. — Я отдам вам своё сердце и душу, если вы согласитесь быть моей навечно!

Лицо императрицы окаменело, вымученная, фальшивая улыбка появилась на её губах мгновением позже. О, каким же было её лицо! Все его старания минутами раньше окупились мгновенно!

— Ты…— она, кажется, забыла все слова, и её губы лишь почти беззвучно лепетали мысли, не смея придавать им форму. — Ты…— женщина отчаянно сжала губы, он обратил её оружие против неё самой, и как она только позволила так себя провести?! Императрица смотрела на него очень внимательно, и чем внимательней становился этот взгляд, тем лучше она понимала, что дороги обратно уже нет. Он не шутил, не говорил ей на зло, просто он снискал в себе смелости посмотреть правде в глаза. Напрасно.

— Нет, — голос не дрогнул ни на мгновенье. Прекрасный вечер кончен. Всё коротко и ясно.

— Я не могу лишиться власти и всего чего добилась, это слишком большая цена за наше с тобой счастье! — холодно говорит она, отходя от него, — это невозможно!

Князь встаёт с колен, смотрит на неё внимательным нежно-грусным и покорным взглядом и улыбается. Нет хуже насмешек если только грусть, повиновение и боль, но ещё есть облегчение, ведь теперь всё стоит на своих местах.

— Хорошо, ваше величество…— ему больно, но впервые за долгие годы он назвал всё и всех своими именами. Надежды похоронены, осталось только забыть о чувствах. Она отходит от него дальше и отворачивается, смотря куда-то в уже тёмную даль.

— Ты поступаешь так глупо…зачем? — голос её задрожал, надломился, стал печальным.

— Потому что я люблю вас? — в его голосе проскальзывает смешок: он мысленно смеётся над всей этой ситуацией и над собственной наивностью, веселья в этотм смехе нет.

— Давай забудем этот разговор? И…сделаем вид, что ничего не было? — с робкой надеждой вопрошает женщина. Он на мгновение умолкает, затем качает головой:

— Нет, императрица…— с его губ не сходит полной горечи улыбка, — я не позволю повернуть всё назад.

Она задыхается, становится горько, с головой накрывает чувство предательства, настолько, что грудную клетку просто сдавило. Ей хочется кричать, хочется ударить его и заплакать от безысходности.

— Почему ты так поступаешь? — спрашивает она, и в этом голосе ничего нет, кроме обречения.

— Я люблю вас…но я устал быть вашей игрушкой, я хочу быть с вами, но никогда мы не станем равными для честной любви. Я готов отдать вам всё: свой чин, свой дом, свою жизнь, но вы никогда не откажитесь от власти, даже сейчас, когда я стою перед вами на коленях, вы выбрали власть, а не меня. Императрица опешила от его слов.

— Но ведь ты… — начала императрица, но он смел перебить её.

— Я отдаю вам всё, но хочу того же от вас. Но вы…всё, что вы можете, дорогая, строить воздушные замки и тайные сады, такие, как этот… Изображать в них нормальную, непритеснённую правилами жизнь. Я не марионетка, я люблю вас, но вы императрица, а я желаю видеть в вас равную себе женщину, — он говорил эти слова, и эти слова были самыми честными из тех, что он ей говорил когда-либо. Она молчала.

— Я поняла тебя, князь, — наконец надломлено ответила она и с тихим шелестом опустилась на траву. У неё нет сил упрекать или ненавидеть его. Она была пуста, и глаза, прежде горящие рядом с ним таинственным блеском, теперь были тоже пусты. Её высочество продолжала смотреть куда-то вдаль и молчать и лишь спустя минуты решилась ответить:

— Я поняла, но…я не могу иначе, я не могу потерять всё из-за тебя одного, понимаешь? Я…не хочу потерять всё из-за тебя одного…— сказала она, и взгляд её был потерян. Он кивнул.

— Да, понимаю, ваше величество…— он сел рядом и внимательно посмотрел на неё. Ему снова вспомнилась милая и нежная Ирина. Он со странным удовольствием отмечал их непохожесть: светлые, почти белые волосы Ирины, её светло-карие глаза и красивый овал лица, её прекрасную нежную красоту, которая была так непохожа на игривую и дерзкую красоту императрицы; и на её острые скулы, чёрные глаза и тёмные густые локоны, на это гордое и своенравное очарование.

— Это конец? — повернувшись к нему, спрашивает она. Он кивает.

— Да, это конец, — он говорит это с трудом, но ему становится легче, нет, грудь по-прежнему выжигает адская боль, и она ещё долго будет выжигать его нутро, но он знает: надо просто подождать, это пройдёт, а если и не пройдёт, то он перетерпит, даже терпеть придётся всю жизнь. Они сидели так ещё очень долго, каждый думал о своём. Она о собственной жизни, а он о возлюбленной, которой больше нет. Если бы он слышал разговор императрицы с князьями, то непременно бы подумал, что именно Ирина была его ромашкой: просто и оттого прекрасной, не требующей за любовь ничего, кроме любви. А императрица…была красивой, загадочной, интригующей розой, манящей, но, увы, слишком гордой, чтобы снизойти до „простого“ счастья. Но в конце концов имеющие власть почти никогда не бывают по-настоящему счастливы. Ведь имеющий всё по сути не имеет ничего. Наконец князь встал. Он в последний раз посмотрел на императрицу, такую слабую, убитую собственной гордостью и одиночеством.

— Прощайте, ваше величество…— она окинула его печальным взглядом и шёпотом сказала:

— Прощай…— он отвернулся и, пересиливая желание остаться и обнять её, сделал шаг к выходу из сада. Вскоре его фигура совсем исчезла.

Двумя днями позже он продал имение и уехал во Францию. Больше он никогда не возвращался на родину.

ВОТ И СНОВА ВЕСНА Зиму „слава Богу“ пережили.  На фронте дела шли вроде складывались в нашу пользу, но конца пока не видать. В Кривце из мужиков только инвалиды, старики да дети. Если кто и возвращался с фронта, то без руки или без ноги, а то и без глаза. Хозяйки уже в который раз проводят ревизию […]

НА ТРУДНЫХ ДОРОГАХ ВОЙНЫ Маршал Константин Рокоссовский… В прошлом году исполнилось 120 лет со дня его рождения. Для многих это человек с портрета, стоящий в ряду легендарных личностей отечественной истории. Но для меня и моей семьи он — человек из жизни, а не из учебника истории, командир и боевой друг моего отца Николая Ивановича Панова. […]

БЕРЕГ В ОГНЕ Есть на Украине особая награда — орден „За мужнiсть“. То есть — за мужество. Его удостоены представители разных национальностей. И русские, конечно. Среди них — Борис Иванович Долгих — наш земляк. А ещё ему было присвоено звание „Почётный ветеран города-героя Киева“. Так судьба распорядилась, что паренёк из села Доброе жизнь свою связал […]

БЕССМЕРТНЫЙ АВТОГРАФ АРТИЛЛЕРИСТОВ Дорогая редакция газеты „Знамя Октября“ Как Вы уже поняли, моё письмо связано с поисковой работой и не носит какого-либо официального статуса — это моя общественная работа, добровольная и многолетняя, которой я, несмотря на то, что уже на пенсии, продолжаю заниматься. Более того — прошу Вас считать моё письмо дружественным, поскольку во все […]

СВОЙ СРЕДИ СВОИХ Так сложились хитросплетения судьбы, что я несколько лет не читала районную газету. А в этом году выписала „Знамя Октября“. И с первого номера у меня родилось чувство, будто домой вернулась. И чем дальше, тем больше. Естественно, появилась необходимость послать коллективу редакции благодарность за то, что он такой, какой есть. Но как не […]

ТАКИМ ОН БЫЛ Как сказал поэт, „своему-то свои хороши“. Эти строки вспомнились  в связи с тем, что меня попросили написать о брате — Владимире Фёдоровиче Кузьмине. Однако к чувству благодарности за память примешивалось ощущение некой неловкости: удобно ли писать о брате?  Что подумают об этом другие? Утешает только одно: хочу рассказать не о том, как […]

Все новости рубрики Творчество читателей